Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Котёнок

Протезирование

От металла вновь вернёмся к пластику. В прошлом выпуске мы с успехом заменили небольшой, но безвозвратно утраченный кусочек панели протезом из уникального клеесодиума. Но это было лишь подготовкой к по-настоящему нетривиальным задачам.

Collapse )


Котёнок

Я не забыл.

У Паши есть одна черта, которая очень сильно мешает жить - впрочем, обычно не ему. Черта эта называется злопамятностью. Если человек сделал что-то мудацкое по отношению к Паше, очень велика вероятность, что рано или поздно его постигнет аналогичное очень неприятное разочарование, иногда болезненное морально, иногда физически, кому как повезёт. К чему я вообще это? Просто сегодня у меня особенно побаливает неправильно сросшийся большой палец правой руки, смещение на котором я приобрёл в тульской больнице, благодаря чудесной хирургине, и и где мне четыре раза отказали в том, чтобы зафиксировать перелом в гипсе. Впрочем, боль в локте и не даёт мне забыть об этом чудесном человеке. Даже грустно становится от сознания того факта, что когда-нибудь она утратив возможность делать операции навсегда.
Котёнок

Лежу я в больнице, в палате сырой...

Орёл однокрылый, мудак молодой.

Тоскую в ожидании вердикта врачей, что со мной делать, попутно по второму кругу сдавая анализы. А тут меня пришла навестить моя няка любимая и подарила мне настоящую Импалу 1959го
Collapse )
Котёнок

I focus on the pain - the only thing that's real(с)

Вышеуказанной строчкой бессмертного Джонни Кэша можно охарактеризовать последнюю неделю в больнице после операции. Первые сутки я сосредоточенно блевал желчью, отходя от наркоза. Потом я долго жалел, что вообще от него отошёл)

Суть операции заключалось в том, что мне распилили локтевой сустав, выправили вывих, почистили. А самое главное, что мне отпилили кусок собственной кости, обработали лобзиком и поставили на новое место. Я настолько суров, что даже протезы мне делают из меня =D

Рука от того факта такого над ней надругательства обиделась, опухла, и в таком состоянии пребывает поныне с незначительными улучшениями в последние пару дней. На третий день мне сняли гармошку-кровоотвод (такая прикольная фигня с трубкой, которая, не побоюсь этого слова, сосёт), вытащив из руки сантиметров 8 трубки. Ощущение то ещё, но пробовать никому не советую. В ходе этой процедуры пришли к выводу, что внутри руки образовалась гематома. Гематома. Клёвое слово, звучит жутко и внушающе - куда круче, чем синяк.

Тем не менее мне решили эту гематому выдавить. И вот это расширило мои горизонты боли. Я был на грани того, чтобы начать визжать как сучка каждый раз, когда медсестра выгоняла дурную кровь как заканчивающуюся пасту из тюбика. До конца от неё избавится не удалось, но, говорят, должно само рассосаться.

В остальном мои дни проходят одинаково: утром и днём самочувствие омрачается только насморком, кашлем и больным горлом от подхваченной где-то в больнице простуды, а к вечеру у меня начинает расти температура, доходит до 38, и мне становится очень не очень. Рука сама по себе беспокоит только по ночам, но так как терпеть ещё можно, болеутоляющие я не принимаю.

А вчера мне сняли прямой гипсовый лангет и сказали начинать разрабатывать руку. Я слышал, что это процесс малоприятный, теперь убедился в этом на своём опыте. Через боль, превозмогая, я добился сгибания на 5-7 градусов. Это примерно на 5-7 градусов больше того, что было до операции, чему я очень доволен. Хотя, смотря на здоровую левую, мне  становится грустно. Но это только начало. Не остановлюсь, пока не выжму всё возможное из правой.

После этого мне зафиксировали руку в согнутом лангете на ночь. Теперь у меня их два - их постоянно надо менять на ночь, день посвящая тренировкам: один на сгибание, второй - на разгибание. Помню, когда ходил в спортзал и радовался повышению весов: вот я качаю одной рукой 10 кг, потом 12, потом 15... Сейчас я с трудом, едва-едва могу приподнять вес собственной руки, и это гораздо больнее, чем если бы я качал максимальный вес на здоровой. Но меня рано ещё списывать со счетов - выбирались мы уже из передряг, выберемся и из этой. При такой мощной моральной и материальной поддержке, которую мне все оказывают, мертвец восстанет, не то что рука починится.

Пере-рождение, как и рождение, проходит через боль. Этот случай сильно изменил меня, заставив по-новому взглянуть на многие вещи. Нет, я всё ещё не повзрослел, но научился больше ценить то, чего нельзя купить за деньги - здоровье, время, дружбу, любовь. Люди, которым я небезразличен, не бросили меня в беде. Остальные отсеялись вместе с шелухой когда-то сказанных слов. И то, что первых оказалось на порядок больше, чем вторых, меня очень радует.
Котёнок

Всё, что не убивает нас - делает калекой(с)я

Давно очень не писал ничего в журнал. Не то, чтобы не о чем было, а всё просто какое-то безрадостное. Но тут накопилось, решил сохранить для истории. Под катом, в основном, мало кому интересное нытьё.

Collapse )
Котёнок

Рожденный заново

Несмотря случившуюся ранее аварию, своим вторым рождением я считаю не ДТП, а факт выживания после операции в условиях тульской больницы.

В интернете заезженными шаблонами стали слова безблагодатность, уныние и безысходность. А ведь только ими можно описать ту гнетущую атмосферу, что царит в каждой палате. Попавший туда случайно человек уже через двадцать минут начинает помышлять о самоубийстве. Когда я только поступил туда, из разговора медсестёр я услышал, что ночью с третьего этажа выпрыгнул какой-то сумасшедший. Через несколько дней я начал понимать этого несчастного.

Бледно-зелёные  стены и облупившиеся потолки, ржавые и скрипящие койки, во дворе - статуя матери с грудным ребёнком, вместо руки которой – кусок арматуры… описывать атмосферу больницы номер 11 можно долго.  Но всё это можно отнести к разряду неудобств, я же, хоть и переломан, не из сахара сделан.

Что по-настоящему убивает – это безразличие, халатность и злость медицинских сотрудников. Нет, я понимаю – издержки профессии, непозволительно малая оплата сложной и важной работы., бюрократия, но …
Collapse )
Котёнок

burning bones

Первая попытка дезинфицировать кости оказалась даже успешнее, чем ожидалось. Они 100% очищены от любой заразы, которая в них потенциально могла быть, даже если туда забралось карпентеровское Нечто. Правда, получившийся в результате прах можно смело развеять по ветру или пустить на удобрения...

Креативная идея, рождённая плотным сотрудничеством двух пытливых разумов и гугла, состояла в том, что при температуре более 140 градусов по Цельсию за 15-20 минут отдают концы даже живучие споры сибирской язвы. Однако открытый контакт с огнём мог повредить кости, поэтому решено было построить некий вариант походной духовки. Из крупных камней и кирпичей был выложен очаг, над которым на листе железа лежал череп. Он был тоже закрыт со всех сторон кирпичами и закрыт сверху ещё одним листом железа — таким образом создавалась нагреваемая камера, внутрь которой не проникал огонь. Для того, чтобы проконтролировать температуру внутри, сверху всей конструкции был положен кусочек свинца, температура плавления которого чуть больше 350 грудусов. По идее, когда свинец расплавиться, это будет обозначать, что внтури духовки температура около 400-500 градусов и кости дезинфицированы полностью. На словах всё выглядело замечательно и относительно просто.

Однако отсутствие здравого смысла и чувства меры, а также небольшие просчёты привели к неожиданному результату. Для достижения хорошей температуры мы использовали уголь, а вместо поддува — термопистолет, он же строительный фен. Форсированный 300-градусным потоком воздуха очаг превратился в добела раскалённый горн. Свинец поплыл, а температура внутри духовки по примерным прикидкам добралась до 500-600 градусов, и череп... вспыхнул сам по себе.

Да, картина самопроизвольно горящего в ночной мгле черепа выглядит внушающе. Кость трещала и потихоньку расходилась по швам, а из рогов сочилась какая-то чёрная, маслянистая густая жижа, которая пульсировала так, будто огонь вдохнул в неё жизнь. Спасать череп было уже поздно, и мы продолжили эксперимент. Через 10-15 минут толстые кости распались в пепел и лишь маленькие угольки алели там, где недавно были чёрные пустые глазницы...

Да, вместо духовки у нас получился походный крематорий :) Но ничего, это был интересный и позитивный опыт. Мы узнали 1) как НЕ надо обрабатывать кости 2) как можно быстро построить небольшой горн, пригодный для ковки стали (в очаге температура была более 600 градусов явно) 3) как уничтожить труп полностью, если вдруг что >:) А черепов у меня ещё мно-ого, на новые эксперименты хватит) Следующий будет всё же, по совету большинства, химический.

PS: Ох, не зря я в десятом классе по Основам предпринимательства разрабатывал проект коммерческого крематория...


Котёнок

Урод - это не оскорбление, а объективный медицинский диагноз

... который я сегодня ещё раз подтвердил в своём отношении, расширив список самых идиотских способов нанести себе ранение. Многие считают, что самое опасное во время работы над аналитическим отчётом - это порезаться бумагой. Так вот, я нашёл новый, ещё более инновационный и дебильный способ. Я поранился солёной соломкой!

Как и говорилось выше, я сидел и формулировал очередной пункт теоретико-методологической программы исследования молодёжных субкультур и фоново жевал что-то, запивая это чаем. В данном случае это была соломка, много соломки. До сего момента никаких конфликтов с ней у меня не было, и я весьма дружелюбно относился к этой пище. Соверешенно без подозрений и доверительно, я хочу сказать. Поэтому я не ожидал от неё никакой подставы и ел её, не сильно уделяя внимание.

Как показала практика - напрасно. Очередная переместившаяся в рот соломка сломалась так, что заполучила острую грань и при том предательстки встала перпендикулярно, когда мои челюсти начали смыкаться. Сомкнуться-то они сомкнулись, но и соломка оказалась очень прочной на параллельное сопротивление.

В результате чего коварное хлебобулочное изделие пропахало мне небо на глубину в >1мм и на длину от середины свода пещерки моей пасти до глотки, вызвав более чем обильное кровотечение.

Которое, собственно, продолжается до сих пор.

К слову, больно не было, как понимаю, в нёбе нервных окончаний меньше, чем в тех же дёснах.

Имеет место забавный парадокс: мой рот наполняется кровью, я её сплёвываю. Образуется разряжение и кровь хлещет с новой силой. Фактически, я сам у себя из раны отсасываю жизненные соки. (Дмитрий, попробующий впоследствии спошлить касательно псоледнего предложения, будет заплёван кровью с ног до головы). В результате чего, елси я не придумаю, как остановить кровь, я умру от её потери и буду иметь самую глупую эпитафию из всех возможных.

И да, если я выживу, я перехожу на крендельки.
Котёнок

Наболевшее

Простуда - не самая страшная, мучительная или опасная болезнь. Но, на мой взгляд, одна из самых паскудных болезней - это обычная простуда. Человек чувствует себя ещё относительно работоспособным и даже способен совершать некий осмысленные тлодвижения и перемещения - но они полностью сводятся на нет необходимостью ежеминутно пресекать поток хлябей из носа и произносить сакраментальное "АААААПАЧХИ!", в результате чего ты становишься неблаговидным бесполезным, но всё ещё мыслящим кусочком мяса.
Котёнок

Running blind

Running blind,
I’m running blind…
Somebody help me see, I’m running blind!
(с)Godsmack

Я часто оглядываюсь на своё прошлое. Кто-то может обвинить меня в латентном нарциссизме – напрасно, жизнь научила меня, что вторую такую сволочь, как я, ещё поискать, поэтому любовью к себе эти чувства назвать никак нельзя. Наверное, всё же тут повинна моя неуёмная тяга к рефлексии, самокопанию. А ещё я очень хочу научиться делать выводы из своих ошибок, но пока мне удаётся делать только ошибки. Фатализм мне не свойственен, и я не считаю, что количество разбросанных передо мной граблей больше, чем у остальных. Но с горечью признаю, что там, где нормальные люди идут по прямому участку, я всё равно умудряюсь пойти в обход и найти несколько дополнительных сельскохозяйственных орудий.

Наверное, чаще, чем ко всем прочим воспоминаниям, я возвращаюсь к стародавней, уже более чем годовалой давности истории. Истории моего ослепления… хотя, как ни странно, это ослепление было лишь одним из посылов к событиям, которые заставляют меня хранить в памяти этот кусочек прошлого и следить, чтобы его не коснулся тлен забытья.

На самом деле, первоначально во всем была повинна психосоматика. Точнее, она-то, как сила, фактически, стихийная, виновата ни в чём быть не может, да и я не ищу оправданий, спихивая моральную ответственность на неразумный фактор. Но началось всё именно с неё.

В тот нелёгкий период моей жизни стрессы по поводу личной жизни (которая, казалось, вот-вот уже наладилась и я нашёл человека – второй раз того же – с которым готов был строить дальнейший жизненный путь. Ну, не в плане – завтра семья, послезавтра – дети, но наши души довольно синхронизировались даже несмотря на то, что мы далеко не идеализировали друг друга. Возможно, это было даже хорошо – ведь я искренне любил (-лю?..) её, несмотря на все недостатки (зачёркнуто) стороны, которые мне в ней не устраивали (треклятый оранжевый цвет! Я ненавижу оранжевый цвет!), а она – закрывала глаза на сотни моих особенностей (зачёркнуто) задвигов. Это чем-то напоминало начало некоей идиллии. Вероятно, извечное человеческое чувство, что если всё хорошо, то на самом деле плохо, и подтачивало мой разум, но… я не успел об этом серьёзно подумать, потому что появился фактор, который отвёл все уморазмышления на второй план.

Мои родители, как уже упоминалось где-то в постах ниже, всегда были завзятыми фермерами. Огородный сезон был как раз в разгаре, и мама с папой выдвинулись на все выходные использовать грабли и тяпки по назначению. Я же, всегда неоднозначно относившийся к агрофитнесу, решил и в этот раз, что грех лишать моих родителей удовольствия поднимать целину, а посему нашёл какой-то повод остаться дома.
Вечером того же дня я отметил про себя, что мир вокруг внезапно как-то сильно изменился. Стало темно. Логично, скажет случайный читатель – обычно вечером темнеет. Но это были не сумерки – это была темнота. Я моргнул, открыл глаза, но светлее не стало, потому что я ослеп.

Хотя я всегда трепетно относился к зрению, и меня вгоняла в дрожь одна мысль о том, что есть люди, которые не могут воспринимать окружающий мир через глаза, я почему-то не впал в панику. Скорее всего потому, что я не очень-то осознавал, что со мной произошло и как это надолго.

Я послонялся по квартире, в которой прожил 8 лет и которая внезапно оказалась не столь знакомой, как мне всегда казалось. Собрав все углы, какие только смог найти мой организм, я всё же доковылял до… синтезатора. Расположение клавиш на нём я знал несколько лучше, чем своё обиталище, с третьей попытки я включил его. Взял аккорд наугад. Волею случая это оказался не диссонансный аккорд ми-ля бемоль-си. Немного поимпровизировав вслепую, я нащупал одну мелодию, которую почти с ходу сыграл на слух (что нормально для вменяемых музыкантов, для меня – нечто экстраординарное). И через 5 минут на свет родился коротенький «Слепой этюд» - тоже осколок воспоминаний о случившемся. Впрочем, он был последним наивно-романтическим моментом этой истории.

Два беспросветных – в самом прямом смысле слова - дня и две таких же ночи я занимался тем, что бродил по дому, не вписываясь то в один, то в другой угол, а, заодно, проверяя на практике, сколько предметов, оказывается, могут валяться на полу и о которые очень больно запинаться. Я не мог позвать на помощь, позвонив кому-нибудь, ведь для этого нужно было а) найти телефон (будь прокляты вечно теряющиеся радиофоны и мобильники!) и б) набрать на нём номер (я помню, на память, расположение рояльных клавиш, но в остальных кнопках умудряюсь совершить 3 ошибки даже видя, что набираю). Правда, мне хватало и первого пункта.
Из квартиры я выйти тоже не мог по вполне ясным причинам. Даже найди я валяющиеся на просторах квартиры ключи, я не думаю, что вылазка в незрячем виде в город принесла бы что-нибудь, кроме проблем. Не хватало сверзнуться с лестницы и сломать себе шею.
Отдельной проблемой стал приём пищи. Вернее, ввиду того, что заботливые родители оставили мне множество закатанных в банки солений и консервы, проблема отпала сразу и на оба дня: я просто не мог открыть ни одну банку. Я до холодильника добрался-то с третьего раза. Короче говоря, двое суток были полностью посвящены незамутнённому самосознанию и медитации на темноту.

Мне не хватит времени, слов и мыслей, чтобы объяснить, что такое слепота. Скажу лишь, что это далеко не тоже самое, что завязать себе глаза плотной тканью. И бездна между мной и людьми, которые никогда не имели зрения, лишь расширилась ещё больше после этого случая – нет, их восприятие мне не постичь никогда.

Не буду долго расписывать приезд и реакцию родителей, сосредоточившись на важных фактах. Они отреагировали достаточно оперативно, и уже на следующий день я проходил самое дотошное медицинское обследование, какое выпало на мою бедовую голову. Платная медицина обычно даёт результаты – не отказала она и на этот раз. Я узнал, что со мной случилось.

Несмотря на моё пристрастие к доктору Хаусу (хотя тогда о нём я и не слышал), я никогда не разбирался в медицине, и явно не выберу эту стезю в будущем, поэтому вряд ли смогу адекватно и грамотно рассказать свой диагноз. Но суть приблизительно заключалась в следующем: очередной стресс (сразу оговорюсь, не поймите меня превратно – я не переживаю их, поминутно изливая слёзы и затачивая бритвы. Я даже успокоительное никогда сильнее валерьянки не пил. Но практика показала, что если ты не чувствуешь стресс, это не значит, что его не чувствует твой организм) посредством той самой пресловутой психосоматики вызвал сильнейший спазм, который превратил поверхность моей роговицы в поле боевых действий и сильно повредил глазной нерв.

Диагноз был, мягко сказать, неутешителен. Мне предстояло несколько операций разной степени сложности. Первая, более лёгкая, подготовительная, заключалась в том, что построит плацдарм для второго, решающего наступления.

Как сравнять искорёженное поле боя, покрытое кратерами и рытвинами от взрывов? Правильно, патентованным способом вселенной Warhammer40k – а именно, ионной лучом с орбиты сплавить все неровности ландшафта в единый, ровный монолит. Метафора более чем уместная для первой моей операции – лазер на живую плавит поверхность роговицы в ровную, остекленелую поверхность. Не скажу, что процедура очень приятна, но она лишена как такового непосредственного хирургического вмешательства и риск практически сводился к нулю. Также эта операция на некоторое время вернула способность хоть что-то видеть.

Вторая операция была куда сложнее, неприятнее и, главное, рисковее первой. К ощущениям во время неё (из-за каких-то специфических особенностей, меня не усыпили, а сделали частичное обезболивание) я вернусь позже, но сейчас стоит отметить тот факт, что ввиду сложности процедуры был шанс – слишком большой, чтобы его игнорировать – того, что операция не только не вернёт мне былое зрение (тоже далёкое от идеала), но и окончательно уничтожит те сопли, на которых держались нервы глаз. Врачи вообще зело удивлялись жестокому нежеланию организма расставаться со зрением: отчасти из-за этого факта (и, рискну предположить, ускоренного метаболизма) и было решение попробовать провести вторую операцию.

Однако какие бы выкрутасы не выделывало моё отчаянно стремящееся видеть тело, даже оно не могло выдержать 2 операции подряд – врачами был назначен 2хнедельный реабилитационный период для того, чтобы дать ошмёткам глазных нервов чуть ослабить натяг, а роговице остыть. У меня было 2 недели на то, чтобы серьёзно задуматься над проблемой операции и сделать несколько ключевых ошибок в жизни.

Я был сильно озабочен даже не тем, что я, может быть, никогда больше не смогу видеть (хотя будет ложью, что меня это нисколько не волновало) – но я заболел обычным мессианским комплексом принятия вселенских решений за других людей. Меня сильно волновало то, что я могу ослепнуть и загнать свою девушку, создание, которым я столь дорожил, в моральную ловушку, тупик: счастье иметь ослепшего парня было весьма сомнительно, если не сказать напрямую – такое бремя не пожелаешь даже врагу. А если я знал этого человека хорошо – и, я думаю, я знал его хорошо, он не смог бы меня бросить хотя бы потому, что понятие «совесть», «честь» и «долг» были не чужды этому существу.
Это была моральная дилемма, и я, как всегда, разрешил её по-своему.

У нас тогда был почти беспочвенный разлад – именно поэтому те выходные я провёл не вместе с ней, и она ничего не узнала. Этот же разлад поспособствовал моему «мученическому» (по прошествии времени, не могу не писать его в кавычках, с глубоким сарказмом) плану. Я позвал её к себе домой для важного, но очень короткого разговора.

- Нам нужно расстаться.
Молчание.
- Почему?
- Потому что. Вот так вот.

Потом я что-то добавил про то, что я всё равно отношусь к ней хорошо и нужно бы остаться друзьями (идиот! Идиот, собравший по пути все грабли и несколько комбайнов!). Мы выпили чай – в последний раз в жизни – и больше с тех пор не общались с ней.
Собственно, мой план, казавшийся мне тогда образцом милосердия и вселенской надмировой справедливости, заключался в том, что мы расстанемся с ней до тех пор, пока я не буду уверен в том, что не стану слепым навсегда – и до тех же пор я не буду приоткрывать завесу тайны над свершившимся актом, переедь меня БТР, самопожертвования. Тогда же у нас всё будет хорошо и мы пойдём дальше, рука об руку. А, коли случится так, что света я не увижу, то открывать правду было бы незачем – лучше бы она испытала и пережила тяжёлый удар предательства (видит Бог, отчаянного…), чем потом месяцы, годы тяготится незрячим музыкантом-неудачником, характер которого и в здоровые времена оставлял желать лучшего. Первая часть плана была сыграна, несмотря на ту боль, что мне пришлось испытать, отталкивая любимого человека, без послаблений, с серьёзным лицом. Улыбайтесь, господа, улыбайтесь – говорил нам тот самый Мюнхгаузен – ведь все самые глупые вещи на свете всегда делаются с серьёзным лицом…

Итак, мы расстались. Время между операциями текло медленно. А из-за списка медицинских ограничений, я не мог активно контактировать с внешним миром, да в том и не было нужды. Скоро пришёл срок, врачи взяли контрольные анализы и убедились, что я готов к последнему рывку.

До того, как я приступлю к описанию самой операции, стоит добавить ещё тот факт, что в случае успеха мне решили заодно сделать и лазерную коррекцию зрения – ибо хуже глазам уже быть не могло, а благоприятный исход мог дать очень хорошие результаты. Пан или пропал. Или, как более метко выразился мой хирург, которого я не смогу забыть никогда, даже если очень захочу – «Да чего ты переживаешь? При любом исходе операции очки тебе больше не понадобятся…». К сожалению или к счастью, полностью оценить остроту я смог лишь после хирургического вмешательства (гм, вышел каламбур).

Как и говорилось, операция проходила не под наркозом, а под местной анестезией. То есть, это когда не то чтобы очень больно, когда в тебя тыкают всякими заострёнными металлическими палочками и раздвижками (да простят меня врачи за такие грубые аналогии), но не то, чтобы очень приятно и, главное, всё очень хорошо ощущается.

С детства я трепетно относился к глазам как к органу человеческого тела. Признаюсь, мне очень долго казалось, что глаза состоят целиком из воды, и любое вмешательство в органы зрения (даже банальное промывание) вызывало у меня когнитивный диссонанс. Я спокойно смотрел лет в 7-10, как во втором Терминаторе железный Арни свежует свою руку, чтобы разглядеть скрытые внутри окровавленные механизмы, но не мог себя заставить взглянуть, как он выколупывает линзу-глаз.
Это потом добрый хирург объяснил мне, что на моё глазное яблоко, коли вынуть его из орбиты и бросить на пол, можно встать ботинком, и оно расплющится, а не лопнет ввиду своей глазной природы. Он вообще был чудо на метафоры и примеры. Но я, почему-то, до сих пор не могу без дрожи душевной думать о подобных измывательствах над глазами. Над печенью, почками, даже мозгом – пожалуйста…

Меня не очень радовала перспектива того, что к поверхности моего глаза будут прикасаться, и уж совсем вгоняла в тоску металлическая распорка, которой оттягивают веки для доступа к яблоку, не говоря уже скальпеле и прочих дивных орудиях пыток. Особая прелесть операции заключается в том, что, помимо боли (самые близкие ощущения – это высыпать себе в глаза крупного абразивного песку и приклеить веки ко лбу, чтобы не моргать), я отчётливо чувствовал и даже, можно сказать, видел, как моё глазное яблоко движется, деформируется, меняет форму. А ещё был свет – много-много разноцветных огоньков, то гаснущих, то снова вспыхивающих в новом месте – это был отчасти лазер, отчасти реакция светочувствительных колбочек на раздаржение. Чувство было такое, что мне в мозг вживили адский калейдоскоп, в котором взорвалась радуга.

Плюс боли и дискомфорта в том, что они обычно всё же заканчиваются. Так и мой персональный ад закончился.

Это не значит, что сразу после операции чудесный доктор посыпал меня волшебным порошком и я прозрел, лобызая его ступни. Операция прошла успешно, но требовался период второй реабилитации, более жёсткий, чем предыдущий. Меня, с символично замотанными глазами, препроводили домой. Хотя они были закрыты не только для создания образа «человека-у-которого-что-то-со-зрением». На самом деле, фактически, зрение мне вернули и нервы восстановились. Но мои новые глаза были слишком нежны и чувствительны к окружающему миру, чтобы чувствовать что-то. Кроме боли.
Да, операция прошла и самые яркие впечатления остались позади – как мне казалось. Однако я на опыте узнал несколько вещей.
Свет теперь причинял мне очень, очень сильную боль.
Свет проходит сквозь закрытые веки
Яркий солнечный свет проходит даже сквозь закрытые веки и бинт.

Меня довезли до дома (был просто чудесный солнечный денёк), и я на своей шкуре испытал то, что чувствуют люди с фотофобией и вампиры. Лишний раз убеждаюсь, что часть моей биографии была бы мечтой какого-нибудь гота. Даже иногда жалею, что так и не стал одним из них. Впрочем, чур меня, чур.

Так вот. Меня довезли до дома, родители помогли принять полулежачее положение на диване (спать я не мог по причине, которую скоро раскрою), жалюзи на окнах были закрыты, а тяжёлые шторы – сомкнуты. Так я на сутки я снова погрузился в царство темноты, мрачной фигурой возвышаясь почти в центре комнаты. Делать я ничего не мог, и я снова просто полулежал, полусидел в зашторенной среди бела дня комнате.

А спать я не мог потому что очень скоро после операции начала отходить анестезия. Очень, очень важный совет на будущее (которым, я надеюсь, всё же никому из моих читателей никогда воспользоваться не придётся): если вам сразу после операции предлагают обезболивающее – БЕРИТЕ. Даже, если анестезия ещё работает и после пройденного ада кажется, что не болит вообще ничего.
Мне не приходилось до этого получать подобный опыт, и я, немало обрадованный тем, что в меня перестали тыкать хирургическим инструментом, отказался от предложенной панацеи (не игры в Рембо для, а честно считая, что оно мне не нужно). Но спустя час, после того, как я покинул больницу, действие анестезии прекратилось, и я узнал, что такое подступы к преисподней.

Острая, резкая физическая боль – от вырывания зуба или удара в солнечное сплетение – штука очень неприятная, но она не идёт ни в какое сравнение с продолжительной, тягучей, безысходной медленной болью, которая длится секундами, минутами, часами… сутки… Обычные обезболивающие вроде нурофена, к сожалению, не помогали. Отвратительное чувство, когда ты говоришь себе «Вот ещё одна секунда бесцельно упущенного времени, наполненного страданиями, прошла… осталось несколько десятков тысяч, и это закончится…закончится…».

Всё течёт. Прошла и эта боль. Глаза зажили, и я смог снова взглянуть на мир – теперь даже не через стёкла очков.

Я пережил свой кошмар, и хотел избавить от него и своего ангела. Я встрепенулся и был готов броситься к нему в объятия…

Но не сделал этого. Расставание со мной было очень сильным ударом для неё. Памятуя о моих сложных отношениях с ней и с ещё некоторыми персонами (именно из-за этого мы расстались первый раз), она сделала вполне себе логичный и даже, наверное, правильный для себя вывод, что я, вероятно, хотел уйти от неё к кому-то… или просто захотел по-свойски бросить – ответа мне так и не узнать. Как я узнал вскоре, всё это время она ходила, как в воду опущенная, и в конце концов, пришла к моему… назовём его по старой памяти, другу, и сказала следующее: «Имярек., найди мне парня». Имярек давно дружил с одним камрадом, который не отличался успешной личной жизнью и при, не будем лукавить, добром нраве, был несколько…недалёким… что ли… как бы сказать – я не хочу судить тут, тем более предвзято, я стараюсь быть объективным. Он был, есть и будет, наверное, весьма неплохим парнем, вот. Имярек решил, что это замечательный способ выполнить просьбу удручённой девушки и помочь непутёвому камраду. Собственно, когда я вновь увидел свет, они уже встречались.



Я не впал в ярость или в дикую, затяжную депрессию. Не стал пытаться что-либо изменить – они были вполне себе счастливы. Хуже, чем я, парня уж точно не найти, даже хоть я и был зрячим, в этом я уверен до сих пор. Рассказать, что на самом деле двигало мною? Зачем? Что вызовет это, кроме чувства неудобства, стыда и отчаяния всех участников этой комедийной трагедии? Нужна ли здесь правда, кому-то, кроме меня, и будет ли польза от неё? Я вполне справлюсь с этим бременем один, ведь я – именно тот, кто взвалил его на себя именно тот, кто совершил главную ошибку, которую я повторяю из раза в раз – решил за другого человека, одновременно не поставив его в известность. Тогда она имела право выбора, а я не имел права её этого права лишать. Я не умею и не люблю лгать, но я решил просто сохранить правду при себе. Для того, чтобы хотя бы двое – не буду кривить душой, мне в этой паре важна была лишь одна – были счастливы.

Про операцию, кроме родителей и врачей, никто не знал – а отцу и матери я строго-настрого запретил рассказывать об этом моменте. Поэтому многие знакомые и даже друзья решили, что я перешёл на линзы (и некоторые, к слову, до сих пор считают), а когда сам факт операции скрывать уже не было возможности, я просто укоренил слух, что операция была самой простейшей лазерной коррекцией зрения. Более года об истине знали считанные единицы. Теперь, когда это в прошлом, я могу доверить свои мысли дневнику, потому что мне больше некому их доверить. Времени прошло достаточно, чтобы я мог об этом написать хотя бы здесь.

Время от времени разные люди говорят мне, что у меня – красивые глаза. Раньше я не придавал этим словам значения. Теперь же я усмехаюсь им: «Ещё бы. Ведь эти глаза стоят по 35 тысяч каждый».